Как сельские учительницы взломали самый секретный шифр холодной войны

Цифры легко давались Анджелине Нэнни. Во времена Великой депрессии – когда ей было всего 12 лет — она вела бухгалтерию в отцовской продуктовой лавке в пенсильванском захолустье. В старших классах она посещала все факультативы по бухучету.

После выпуска Энджи поступила на курсы визажистов – в 1940-х индустрия красоты была одной из немногих профессиональных сфер, где могли работать женщины – но и там она сосредоточилась исключительно на деловой стороне вопроса. Ее сестры, Мими и Вирджиния, тем временем учились делать прически. Перед войной они открыли салон красоты в Блэрсвилле (Пенсильвания), которым руководила Анджелина. Так что — да, цифры были ее призванием.

Но однажды перед ней поставили задачу, каких она прежде никогда не видела. Энджи – решительную, грациозную, невозмутимую – посадили в маленькой классной комнате в просторном, но кое-как построенном временном здании школы…

«Клуб садовниц-любителей»

На дворе был 1945-й, конец войны, которая вынудила сестер Нэнни перебраться в Вашингтон и внести свою лепту в военные заботы страны, но теперь парикмахерская в Блэрсвилле вновь требовала их присутствия.

Однако Энджи хотела остаться. Сможет ли она — должен был определить тест. Проводила его секретная правительственная контора. В одной комнате с Анджелиной сидели еще восемь или девять женщин.

В тишине они напряженно разглядывали выданные им одинаковые наборы цифр. Энджи вдруг занервничала: «Большинство из них наверняка ходили в колледж, а я нет», — думала она.

На листке бумаги перед ней — десять наборов чисел, объединенных в пять групп. Числа были шифром. Каждая из пяти числовых групп заключала в себе секретную информацию. Под этим рядом из 50 цифр был другой такой же. Куратор теста приказала им последовательно вычитать весь нижний ряд из верхнего. И что-то добавила про «без переноса».

Энджи никогда не встречала такого выражения раньше, но как только она взглянула на вереницы чисел, что-то замкнуло у нее в мозгу. Она вдруг поняла, что «четверка» минус «девятка» равно пять, потому что ты просто заимствуешь невидимую единицу у верхней цифры. Все просто!

«Не знаю, как у меня получилось, — говорит Энджи, которой сейчас 99 лет. — Я просто сказала себе: «Ой, это должно быть нетрудно».

Куратор подошла и увидела, что Энджи закончила раньше всех. «Все верно, Энджи, все верно!» — удивленно воскликнула она. И тут же побежала сообщить начальству, что у них появился новый кандидат для проекта по взлому советской системы шифрования.

Фото: Maggie Steber/VII Photo/smithsonianmag.com

Тот момент навсегда изменил жизнь Энджи. А чуть позже уже она сама начала менять судьбы других людей, как это случилось, например, с Юлиусом и Этель Розенберг, казненными в 1953 году за передачу атомных секретов Советскому Союзу. Их приговор базировался в том числе на результатах работы, которую Анджелина Нэнни проделала вместе с группой других выдающихся американок.

Их упорство и талант привели к появлению одного из величайших триумфов контрразведки времен холодной войны, сверхсекретному проекту «Венона». Его целью была расшифровка закодированных сообщений советских шпионов. Около сорока лет Энджи и несколько десятков ее коллег помогали устанавливать личности тех, кто во время и после Второй мировой передавал советской разведке секреты США и их союзников.

Благодаря их усилиям были разоблачены такие знаменитые шпионы, как офицер Ми-6 Ким Филби, британский дипломат Дональд Маклэйн, немецкий физик Клаус Фукс и многие другие. «Венона» предоставляла правительству США жизненно важную информацию о советских методах вербовки. Работа была настолько секретной, что даже тогдашний президент Гарри Трумэн, кажется, не знал о ней.

В 1995 году, когда «Венону» рассекретили, журналисты бросились писать о лингвисте и криптоаналитике Мередите Гарднере, который стал как бы главным героем проекта.

Мередит Гарднер (слева) с дешифровщицами. Фото: mbe.doe.gov

Но у команды, которая день за днем вела сложные математические расчеты, обрабатывала и сличала сообщения, совершала прорывы, тщательно разбирала все шифры, было другое лицо. «Большинство работавших в «Веноне» — это женщины», — говорит Роберт Бенсон, историк Агентства национальной безопасности (АНБ) США.

Пока подвиги Гарднера и других мужчин превращались в сенсационные журналистские материалы и книги-бестселлеры, женщины из «Веноны» не рассказывали репортерам о своей работе, не обсуждали ее ни с друзьями, ни с близкими, ни даже между собой. Большинство из них унесли свои секреты в могилу.

Женщины-криптологи в Арлингтон-холле (1943). Фото: архив Пентагона

Даже сейчас разговоры о работе заставляют Энджи Нэнни нервничать. «Я не знаю, имею ли я право рассказывать все это», — неуверенно говорит она. Вместе со своими коллегами – молодыми женщинами из сельской глубинки – она оказалась в числе носителей самых страшных шпионских секретов холодной войны. В 1950-60-е годы, когда Советы старались выяснить все об американском вооружении, а Штаты разъедала паранойя маккартизма, эти женщины были среди тех очень немногих американцев, кто знал правду.

Их имена: Глория Форбс, Милдред Хейс, Кэрри Берри, Джо Миллер Дефенбо, Джоан Мэлоун Каллахан, Джин Грабил и другие. Каждый, кто видел их вместе, мог легко принять их за участниц какого-нибудь любительского клуба садоводов. Они носили платья на пуговицах, объемные прически, очки-аквариумы и изящные сумочки.

Они любили вместе выезжать на пикник, ходить по магазинам, играть в бридж и боулинг. Большинство начинали свою карьеру будучи школьными учительницами. Эти женщины обладали чрезвычайно развитым интеллектом, прекрасное владели языками и математикой, а кроме того их объединяла почти кровная преданность друг другу и желание служить Родине. Как и Энджи Нэнни, почти все они приехали в Вашингтон в годы войны и остались там навсегда.

С танцев на штурм советских депеш

Попытка расшифровать секретные советские депеши была примером вызывающего оптимизма, если не сказать спеси. Русские по праву считались мастерами криптографии, создававшими особо стойкие к взлому шифры: у американских дешифровщиков к концу войны уже были кипы расшифрованных японских, немецких и других сообщений, но советских – почти ни одного.

«Служба разведки сигналов», криптографическое подразделение армии США и предшественник АНБ, втихую запустила программу по взлому депеш советских дипмиссий уже в феврале 1943 года, задолго до капитуляции Германии.

Фото: Германская криптомашина 40-х годов Lorenz/ wikimedia.org

Перехватывать почту американцы начали еще раньше. США мониторили советскую переписку с 1939 года, после заключения пакта Молотова-Риббентропа между СССР и Германией. Тогда это было частью масштабной спецоперации союзников по перехвату сообщений Германии, Японии и других стран Оси.

Как только Штаты вступили в войну (8 декабря 1941 года), Управление цензуры стало получать копию любой международной телеграммы. Зашифрованные сообщения отправлялись в ту самую «Службу разведки сигналов», которая к концу 1942 года обосновалась в Арлингтон-холле (Арлингтон, штат Вирджиния), бывшей школе для девочек. Там советские сообщения аккуратно собирали в стопки: что с ними делать, никто не знал, но выбросить их тоже никто не решался.

Вход в Арлингтон-холл. Фото: vicsocotra.com

К началу 1943 года глава армейской разведки Картер Кларк окончательно перестал доверять русским, хоть они и были союзниками США. Картер решил, что если Москва вознамерится заключить сепаратный мир с Гитлером, то он должен знать об этом первым, чтобы предупредить начальство. Поэтому он запустил программу по взлому секретного канала связи Сталина.

Приблизительно в это же время одной молодой преподавательнице курсов по домоводству стали приедаться прелести сельского юго-запада Виргинии. 23-летняя Джин Грабил выросла в крошечном городке Роуз Хилл на три сотни жителей. Ее мать разводила цыплят и торговала яйцами, а отец выращивал табак и батрачил.

Но у Грабилов была хорошая традиция отправлять своих дочерей в колледж. Так Джин оказалась в государственном педагогическом колледже в Фармвилле, штат Виргиния.

В то время единственным гарантированным местом работы для выпускницы колледжа было преподавание в школе, и Джин обучала девочек-подростков, как правильно вести домашнее хозяйство. Когда она рассказала отцу, что ненавидит эту работу, он предложил ей поискать дело по душе.

Как-то раз на танцевальной вечеринке по случаю Рождества в 1942 году Джин заболталась с приятелем детства Фрэнком Роулеттом, который к этому времени стал большой шишкой в Службе разведки сигналов. И он шепнул ей по секрету, что в Вашингтоне для нее найдется более интересная работа. Туда она и прибыла на поезде уже 28 декабря. Взяв такси, добралась до Арлингтон-холла, где прошла быстрое собеседование и пополнила коллектив дешифровщиц.

Джин в основном занимались шифрами японской императорской армии, но через четыре недели ее бросили на штурм перехваченных советских депеш – чрезвычайно секретное и деликатное поручение даже для такого закрытого места.

В распоряжении Арлингтон-холла оказались сообщения из пяти различных каналов связи. Самими многочисленными были донесения по вопросам торговли между США и СССР, касавшиеся программы ленд-лиза. Далее шла обычная дипломатическая переписка. Оставшиеся три канала связи, как выяснили к тому времени дешифровщики, принадлежали спецслужбам – ГРУ, военно-морской разведке и НКВД.

IBM на перфокартах

Советская шифровальная система считалась особо криптостойкой, потому, что имела множество слоев безопасности. Для зашифровки сообщения отправитель должен был сверяться с кодовой книгой, в которой содержались четырехзначные кодовые группы. Каждая из них могла означать слово или букву.

Чтобы усложнить работу посторонних криптографов, эти цифры переводились в пятизначные числа, а затем шифровались через добавление еще одного набора цифр — «ключа» или «присадки». Советские специалисты брали эти «присадки» из одноразовых блокнотов, в которых на каждой странице было примерно по 50 случайных комбинаций. Повторное использование страниц не допускалось.

Считалось, что применение одноразовых блокнотов делает систему шифрования совершенно непроницаемой. Для взлома сложных кодов криптографам требуется «глубина», то есть набор сообщений, зашифрованных одним и тем же ключом. Здесь же ключи были одноразовыми в каждом конкретном случае, так что не могло быть и речи о повторах ключей и, соответственно, о «глубине».

Но сотрудники Арлингтон-холла настолько преуспели в расшифровке японских и немецких сообщений, что были готовы и к таким трудностям. Весной и летом 1943 года в «Венону» пришли Джозефина Миллер, Кэрри Берри, Мэри Боук, Хелен Брэдли и Глория Форбс. Почти все они работали в школах.

Берри позднее рассказывала, что их жалование в «Веноне» составляло 1800 долларов в год плюс бонусы за работу по субботам – это было вдвое больше, чем она зарабатывала преподаванием в школе.

К осени 1943 года в группе Джин Грабил также работали Дорис Джонсон, Руби Роланд, Хуанита Маккатчен и Роза Браун. Свежеиспеченные аналитики получали 2,5 тысячи перехватов в неделю, стопки с телеграммами росли, работы прибавлялось.

И хотя девушки регулярно отчитывались начальству о том, что «никто не отлынивает от работы» и исследования ведутся ежедневно с утра до позднего вечера, результат их деятельности пока был отрицательным.

Фото: книжный шифр времен Второй мировой войны/ wikimedia.org

В октябре дешифровщики приступили к «машинным прогонам» под руководством Мэри Джо Даннинг, которая занималась расшифровками для армии с конца 1930-х и знала все, что было можно, о том, как машины могли облегчить и ускорить даже самую безнадежную криптоаналитическую задачу.

На этой ранней, крайне трудоемкой стадии тупого перебора, девушки использовали счетные машины IBM на перфокартах, чтобы сравнивать кодовые группы в тысячах сообщений, которые пересылались по торговым каналам. Благодаря этому изнурительному кропотливому анализу команда начала замечать в данных слабые признаки «глубины»: некоторые сообщения, казалось, были зашифрованы одним ключом. Эта догадка стала определяющим прорывом проекта «Венона»: сотрудники советских учреждений иногда использовали одноразовые блокноты дважды.

Как могли русские, такие доки в шпионском деле, допустить столь грубый просчет? Вероятно, в условиях войны, когда не хватало самого необходимого, кто-то решил для ускорения процесса сделать несколько копий одноразовых блокнотов. Советские спецы по шифрованию, чтобы как-то прикрыть эту уязвимость, распределили копии по разным конторам. Один набор использовали в резидентуре НКВД в Нью-Йорке, другой – в правительственной закупочной комиссии СССР в Вашингтоне.

Разработка эфемерной возможности сопоставлять телеграммы из двух различных источников стала основным направлением проекта: если бы удалось твердо установить, что один блокнот использовался и для рутинных торговых сообщений, и для донесений ячейки НКВД, значит, появилась бы «глубина из двух». Хотя тогда считалось, что для взлома системы нужно добиться хотя бы «глубины из трех», в Арлингтон-холле пообещали справиться и с меньшим количеством подсказок.

Важнейшую работу по поиску признаков одного ключа в донесениях из разных каналов проделала Энджи Нэнни.

«Простая работа»

Масштабы советского шпионажа против США в Вашингтоне начали представлять только в 1945 году. Американцы узнали, к примеру, что в Москве были хорошо осведомлены о Манхэттенском проекте. На допросе в ФБР агент ГРУ Уиттекер Чемберс выдал коллег-американцев, работавших на Советы.

К ноябрю того же года администрация президента Трумэна располагала компроматом на сотрудника Белого дома Локлина Карри, помощника главы Управления стратегических служб (будущего ЦРУ) Дункана Ли и помощника министра финансов Гарри Декстера Уайта. Примерно тогда же бывший советский агент Элизабет Бентли передала ФБР ошеломляющее признание на 107 страницах, в котором подробно изложила все, что знала о шпионах в Госдепартаменте и Минфине, спецслужбах, Пентагоне и даже Белом доме.

Проблема была в том, что слова Бентли нельзя было никак доказать. Тут-то и настал черед «Веноны».

Как выглядели донесения «Веноны». Фото: архив Пентагона

К тому времени к проекту как раз присоединилась Энджи Нэнни — одна из немногих сотрудниц без диплома колледжа. К 1946 году команда проделала такую работу, что теперь американские контрразведчики могли легко читать советскую переписку от 1944 года. Так, в нескольких телеграммах фигурировали имена видных физиков-ядерщиков (в том числе из Манхэттенского проекта), передававших СССР секретные сведения из США.

Благодаря таблицам, разработанным для взлома советских шифров, удалось выявить «имена прикрытия» — десятки, даже сотни псевдонимов, использовавшихся для обозначения агентов, публичных фигур, политиков и проектов. Так, Франклин Рузвельт в этом списке назывался «Капитаном», Пентагон — «Арсеналом», Госдепартамент — «Банком». Проект «Манхэттен» значился как «Громадина». Ту самую Элизабет Бентли называли «Хорошей девочкой».

Фото: Юлиус и Этель Розенберги/wikimedia.org

В сентябре 1947 контора Кларка поделилась своими успехами с ФБР. Мередит Гарднер из «Веноны» установил крайне плодотворный контакт с федеральным агентом Робертом Лэмфером, который использовал материалы группы в своем расследовании. А взамен он делился информацией, которая вновь заставляла команду проекта возвращаться к чтению старых шифровок в свете новых находок.

Результаты были поразительные. Так, агент, который в более ранних депешах фигурировал как «Антенна», с сентября 1944 года вдруг стал «Либералом». В июне 1950 года ФБР заметило, что информация об этом агенте совпадает с известными фактами биографии инженера из Нью-Йорка Юлиуса Розенберга. Его жена Этель упоминалась в двух сообщениях. Другие переводы подтверждали признания Бентли и Чемберса. В июне 1950 года ФБР установило, что под кличкой «Алес» скрывался бывший служащий Госдепартамента Элджер Хисс, тогда отбывавший срок за ложь под присягой. А «Юристом» оказался Гарри Декстер Уайт, умерший за два года до этого.

Судебное преследование предателей оказалось сложным делом. Достижения криптоаналитиков были настолько конфиденциальной информацией, что их запрещали использовать в качестве улик. Но иногда ФБР удавалось найти сторонние подтверждения вины шпионов, чтобы скрыть, откуда на самом деле поступили сведения.

Хотя сенатор Джозеф Маккарти опорочил многих честных американцев, некоторые из его обвинений имели под собой основания. Пока нация лихорадочно упражнялась в тыкании пальцами друг в друга, женщины из засекреченных отделов проекта «Венона» точно знали, кто есть кто и что происходит. «Всякий раз, когда удавалось установить позывной очередного агента или раскрыть значимую разведывательную операцию, мы все радовались», — вспоминает Энджи Нэнни. Но тут же добавляет, что «все это было просто работой».

Ее бесстрастность поражает. «Простая работа», которую они делали, велась с невероятным напряжением сил, была опустошающе нудной, при этом в иные моменты от результата зависела едва ли не судьба всего мира. Нервные срывы стали фактически профессиональным заболеванием дешифровщиков. Гарднер и вовсе превратился в алкоголика.

Но не Энджи. «Как только я выходила из тех ворот, я тут же забывала про Арлингтон-холл, — говорит она. — Этого можно было добиться только одним способом. Когда бы мы ни выходили проветриться, перекусить или еще зачем-то, мы никогда не обсуждали работу».

Арлингтон-холл. Фото: nsa.gov

Даже когда Советы поняли, что американцы взломали их коды, они уже ничего не могли сделать с перехваченными телеграммами времен Войны. В следующие два десятилетия были раскрыты личности многих агентов. В 1953 году, после реорганизации ЦРУ, его сотрудники стали помогать контрразведчикам в расшифровке старых перехватов. С 1960 по 1980 годы были расшифрованы сотни депеш, отправленных в начале 1940-х. Проект «Венона» был закрыт только в октябре 1980 года.