Нацизм по-пекински: в Китае мусульман лечат от религии в концлагерях

Миллион мусульман находится сейчас в китайских лагерях для интернированных лиц. Бывшие заключенные – в основном уйгуры, этническое меньшинство, исповедующее в массе своей ислам, – рассказали журналистам, что на протяжении нескольких месяцев, их заставляли отказаться от ислама.

Уйгуры были вынуждены критиковать свои собственные религиозные убеждения и веру других заключенных и каждый день часами исполнять пропагандистские песни Компартии Китая. В прессу просочилась информация о том, что заключенных вынуждали есть свинину и употреблять алкоголь, которые запрещены мусульманам, также сообщалось о пытках и смертях.

Религия — это болезнь, которую надо лечить

Масштабы системы лагерей для интернированных в Синьцзян-Уйгурском автономном районе на северо-западе Китая, которая, по данным The Wall Street Journal, только в течение прошлого года, выросла вдвое, сложно представить. Совместная комиссия Конгресса и Белого дома по Китаю назвала китайские лагеря «самым большим массовым заточением национального меньшинства в современном мире».

Пекин начал с того, что открыл охоту на уйгурских экстремистов, но теперь даже добропорядочные проявления мусульманской идентичности, например длинная борода, могут послужить причиной для отправки уйгура в лагерь, отмечает The Wall Street Journal. Ранее в этом месяце, когда комиссия ООН начала задавать неприятные вопросы по поводу лагерей высокопоставленному китайскому чиновнику, он ответил, что «таких объектов, как центры перевоспитания не существует», хотя в правительственных документах они именно так и называются. Наоборот, он утверждал, что это профессионально-технические училища для преступников.

Населению страны китайские власти, однако, предлагают совершенно иную версию событий. Хотя власти часто описывают лагеря для интернированных как «школы», они также сравнивают их с другими типами учреждений — больницами. Вот выдержка из официальной аудиозаписи, которая транслировалась в прошлом году для уйгуров через социальную сеть WeChat (она была транскрибирована и переведена Radio Free Asia).

«Те члены общества, что были выбраны для перевоспитания, заразились идеологической болезнью. Они заражены религиозным экстремизмом и насильственной террористической идеологией, и поэтому они должны лечиться в больнице. В стационаре…»

«Религиозная экстремистская идеология — это тип ядовитого лекарства, которое приводит умы людей в замешательство. … Если мы не уничтожим религиозный экстремизм на корню, насильственные террористические инциденты будут повторяться и распространяться повсюду, как неизлечимая злокачественная опухоль».

Фото: Синьцзян-Уйгурский автономный район на карте/wikipedia.org

В Китае «религиозные убеждения рассматриваются как патология», объясняет Джеймс Миллвард, профессор истории Китая в Джорджтаунском университете. По его словам, китайские власти часто утверждают, что религия стимулирует экстремизм и сепаратизм. «Итак, теперь они называют лагеря перевоспитания «больницами», где лечат мышление. Это похоже на вакцинацию, медицинскую процедуру поиска и уничтожения, которую они хотят применить ко всему уйгурскому населению, чтобы убить микробы экстремизма. Но речь не идет о том, чтобы сделать кому-то укол – месяцами людей удерживают в заключении в плохих условиях».

«Бесплатный стационар лечения масс с больным мышлением»

Китайские власти давно опасались, что уйгуры попытаются создать свою собственную национальную родину в Синьцзяне, который они называют Восточным Туркестаном. В 2009 году этнические беспорядки привели к сотням смертей, а некоторые радикальные уйгуры совершили теракты в последние годы. Китайские официальные лица утверждали, что для того, чтобы подавить угрозу уйгурского сепаратизма и экстремизма, правительству нужно бороться не только с теми уйгурами, которые проявляют признаки радикализации, но и широкими слоями населения.

Медицинская аналогия — это один из способов, с помощью которого правительство пытается оправдать свою политику крупномасштабного интернирования: в конце концов, чтобы привить все население от, скажем, гриппа, нужно сделать прививки не только тем немногим, кто уже заражен, но и критической массе людей. Фактически, используя эту риторику, китайские власти пытаются защитить систему квот на арест для уйгуров.

Сотрудники полиции подтвердили Radio Free Asia, что перед ними ставятся конкретные целевые показатели по численности, когда они проводят операции по задержанию для интернирования. В одном поселке сотрудники полиции заявили, что им было приказано отправить 40% местного населения в лагеря.

Правительство также использует этот язык, приравнивающий адекватные формы поведения к психиатрическим симптомам, в попытке оправдать длительное интернирование и будущие вмешательства в любой момент, когда должностные лица посчитают ислам угрозой.

«Ислам рассматривают как психическое заболевание, которое никогда не излечивается полностью, как наркомания или депрессия», — говорит Тимоти Гроуз, специалист по Китаю в Технологическом институте Роуз. «Это какое-то ментальное нарушение, которое нужно диагностировать, лечить и в дальнейшем следить за ним». Вот как цитируемая выше передача объясняет эту проблему, ссылаясь на угрозу заражения.

«Всегда существует опасность того, что болезнь проявится в любой момент, а это нанесет серьезный вред общественности. Вот почему они должны быть своевременно доставлены в больницу для перевоспитания, чтобы очистить их мозг от вируса и восстановить его нормальное состояние …»

«Будучи инфицированным религиозным экстремизмом и жестокой террористической идеологией, и при этом не проходить лечение — это как страдать от болезни, которая не лечилась вовремя, или же как принимать токсичные наркотики. … Нет никакой гарантии, что это не повлияет на вас в будущем».

Если человек прошел процесс перевоспитания и оправился от идеологического заболевания, это не означает, что он навсегда излечился … Итак, после завершения процесса перевоспитания в больнице и возвращения домой … они должны оставаться бдительными, укреплять себя правильными знаниями, активнее заниматься идеологическими исследованиями и активно посещать различные общественные мероприятия для укрепления своей иммунной системы».

В некоторых других правительственных документах используется подобная медицинская терминология. «Вот это вот о яде в мозге — это определенно использовалось там», — говорит эксперт Риан Там, отмечая, что даже гражданские лица, которым было поручено проводить репрессии в Синьцзяне, говорят об «искоренении его опухолей».

В объявлениях о найме персонала в лагеря интернирования говорится, что наличие психологической подготовки — это плюс, говорит, с ним согласны и другие эксперты. Китайские сайты описывают сеансы перевоспитания, когда психологи проводят консультации с уйгурами и лечат то, что они называют экстремизмом, как психическое заболевание. В правительственном документе, опубликованном в прошлом году в префектуре Хотан, говорилось о насильственной индоктринации как о «бесплатном стационарном лечении масс с больным мышлением».

Больны все, кто не китайцы

Это не первый случай, когда китайские власти используют медицинские аналоги для подавления религиозного меньшинства.

«Исторически это сопоставимо со стратегией в отношении секты Фалуньгун», — говорит Адриан Зенц, исследователь Европейской школы культуры и богословия в Германии. Он имеет в виду духовную практику, последователи которой подверглись репрессиям в начале 2000-х годов и были перевоспитаны в принудительных трудовых лагерях. «Фалуньгун также рассматривался как опасная зависимость. … Но в Синьцзяне эта [риторика], безусловно, вышла на следующий уровень».

Проживающий сейчас в США Тахир Имин, уйгурский ученый из Синьцзяна, у которого, по его словам, несколько членов семьи сейчас находятся в лагерях для интернированных, не удивился, услышав, что религия характеризуется как болезнь. По его мнению, это часть попыток китайских властей искоренить мусульманские этнические меньшинства и насильно ассимилировать их в китайское большинство.

«Если у них и есть «болезнь», так это уйгурская национальность», — говорит он.

The Washington Post сообщила, что помимо уйгуров, мусульмане, члены других этнических групп, такие как казахи и киргизы, также были отправлены в лагеря. «Я думаю, что китайское правительство говорит: «Эта идеологическая больница — туда, отправляйте всех, кто не [этнический] китаец. Они больны, они представляют опасность [для окружающих], они ненадежны, они не здоровые люди».

Фото: Уйгурские женщины/wikimedia.org

Страшная ирония заключается в том, что в «излечивая» уйгуров от предполагаемых психологических проблем, власти Китая причиняет очень реальный психологический ущерб как дома, так и за рубежом. Один из бывших заключенных сказал The Independent, что во время пребывания в лагере он страдал от мыслей о самоубийстве. И поскольку уйгуры, живущие в изгнании по всему миру знают, что происходит с их родственниками на родине, некоторые из них рассказали журналистам, что страдают бессонницей, депрессией, беспокойством и паранойей.

Мурат Харри Уйгур, 33-летний врач, который переехал в Финляндию в 2010 году, рассказал, что получил от родственников сообщение, что оба его родителя находятся в лагерях. Он начал онлайн-кампанию «Освободите моих родителей», чтобы собрать средства, основать правозащитную организацию, чтобы помочь им. Но, по его словам, он страдает от повторяющихся панических атак. Он также обнаружил, что подвержен чувствам гнева, бессилия и истощения. «Я стараюсь быть нормальным», — говорит Мурат, — но сейчас у меня есть психологическая проблема».

Некоторые живущие за рубежом уйгуры вынуждены справляться с всепроникающим чувством вины. Они знают, что китайские власти с подозрением относятся к любому уйгуру, что выезжал за рубеж, и к его родственникам тоже.

Например, 24-летний уйгурский аспирант в Кентукки, попросивший об анонимности из-за опасения, что власти подвергнут его родственников еще большим репрессиям, сказал, что прошло 197 дней с тех пор, как он смог связаться с отцом в Синьцзяне. Он отмечает дни на доске, прикрепленной к стене в спальне. «Я боюсь за жизнь моего отца», — говорит он. На вопрос, почему он считает, что его отца отправили в лагерь для интернированных, он ответил без всяких сомнений: «Потому что я учусь в чужой стране».

«Теперь я знаю, что, если я когда-нибудь пойду домой, — добавляет он, — то меня посадят в тюрьму точно так же, как моего отца».

Один из миллиона

Омир Бекали — один из, предположительно, миллиона человек, что были арестованы и помещены в лагеря массового перевоспитания. Он утверждает, что был задержан без предъявления каких-либо обвинений и у него не было адвоката. Его вынуждали отказаться от своей веры и восхвалять коммунистическую партию.

Бекали, гражданин Казахстана, рассказывает, что через 20 дней после пребывания в лагере его начали посещать мысли о самоубийстве. Всего он провел в местах лишения свободы семь месяцев.

Когда Бекали каждый день отказывался выполнять приказы надсмотрщиков, его заставляли стоять у стены пять часов подряд. Спустя неделю его отправили в одиночную камеру, где, как он утверждает, 24 часа он был лишен пищи.

«Когда вы должны критиковать себя, осуждать свой образ мышления — свою собственную этническую группу — то возникает чудовищное психологическое давление», — рассказывает Бекали.

При описании жизни в лагере он начинает плакать. «Я все еще думаю об этом каждую ночь, пока солнце не встанет. Я не могу спать.»

Воспоминания 42-летнего Бекали, возможно, самое подробное описание так называемых лагерей перевоспитания. Редкие интервью с тремя другими бывшими интернированными и бывшим воспитателем одного из подобных центров подтверждают рассказанное им.

Случай Бекали выделяется тем, что он был иностранцем, гражданином Казахстана, которого схватили китайские силовики и в прошлом году восемь месяцев удерживали без доступа к нему адвоката. Хотя некоторые детали его истории невозможно проверить, два казахских дипломата подтвердили, что Бекали был лишен свободы на семь месяцев, а затем отправлен на перевоспитание.

Фото: unsplash.com

Холодным утром 23 марта 2017 года Бекали подъехал к казахско-китайской границе, пограничники поставили ему штамп в паспорте и он отправился в рабочую командировку, не совсем представляя в каких чрезвычайных обстоятельствах ему предстоит оказаться.

Бекали родился в 1976 году в Китае в смешанной казахско-уйгурской семье, переехал в Казахстан в 2006 году и три года спустя получил гражданство. Он проживал за пределами Китая, когда в 2016 году китайские власти резко активизировали «Народную войну с террором», чтобы искоренить то, что правительство называло религиозным экстремизмом и сепаратизмом в Синьцзяне, регионе, граничащим с Пакистаном и несколькими государствами Центральной Азии, включая Казахстан.

Синьцзян он не узнал. Всеохватывающая система наблюдения контролировала жителей региона, где проживает порядка 12 миллионов мусульман, включая этнических уйгуров и казахов. Просмотр иностранного веб-сайта, телефонные звонки от родственников из-за границы, регулярная молитва или борода — все это могло послужить основанием для того, чтобы посадить человека в лагерь политической индоктринации или в тюрьму, или и туда, и туда.

По оценке Госдепартамента США, речь идет о десятках тысяч задержанных. Иммигранты из Синьцзяна утверждают, что задержаны были почти 900 тысяч человек.

Ничего этого Бекали не знал, когда 25 марта приехал в гости к своим родителям.

На следующий день пять вооруженных полицейских появились на пороге родительского дома и увезли его с собой. Они сказали, что в городе Карамай, пограничном нефтяном городке, где он жил десять лет назад, был выдан ордер на его арест. Он не сможет позвонить своим родителям или адвокату, объяснили полицейские, потому что его дело было «особенным».

Бекали провел в камере, без связи с внешним миром, неделю, а затем его отвезли за 500 миль в офис общественной безопасности района Байяйтан в Карамае.

Там полицейские усадили его на так называемый «тигровый стул», зафиксировав его запястья и лодыжки. Они также вешали его за запястья, достаточно высоко, чтобы он ощущал мучительное давление в плечах, если только ему не удавалось встать на пол босыми ногами, утверждал он. Полицию интересовала его работа с туристическим агентством, предлагавшим китайцам подать заявку на получение казахстанских туристических виз. По мнению полиции, таким образом китайские мусульмане могли бежать из страны.

«Я не совершал никаких преступлений!» — кричал Бекали. Целыми днями его спрашивали, что он знает о двух десятках известных активистов и бизнесменов уйгурского происхождения, живущих в Казахстане. Измученный и больной, Бекали между приступами кашля рассказал, то, что он знал о тех немногих, чьи фамилии он узнал.

Затем полиция отправила Бекали в 10-метровую камеру, где уже сидели 17 человек. Их ноги были прикованы к стойкам двух больших кроватей. Некоторые носили синюю униформу, совершившие политическое преступление — оранжевую. Бекали выдали оранжевую.

В середине июля, через три месяца после ареста, Бекали посетили казахстанские дипломаты. Массовое содержание под стражей этнических казахов и даже казахских граждан начало тревожить центральноазиатское государство с населением в 18 миллионов человек. Представители Казахстана говорят, что за последний год в Китае было задержал 10 казахстанцев и сотни этнических казахских китайцев в Синьцзяне. Они были освобождены в конце апреля после визита заместителя министра иностранных дел Казахстана.

Через четыре месяца после визита дипломатов Бекали вывели из камеры и вручили документы об освобождении. Но он еще не был свободен.

«Спасибо партии!»

По словам Бекали, из тюрьмы его перевезли на некий огороженный объект в северном пригороде Карамая, где в трех зданиях содержались более 1000 интернированных, проходивших курс политической индоктринации.

Он вошел внутрь, прошел мимо центрального поста, с которого было видно весь объект, и ему выдали спортивный костюм. Вооруженные охранники наблюдали за обстановкой со второго этажа. Он был помещен в камеру, где уже сидели 40 интернированных. Среди них — учителя, врачи и студенты. Мужчины и женщины содержались раздельно.

Фото: статуя Мао в уйгурском городе Кашгар/ wikimedia.org

Интернированные просыпались перед рассветом, исполняли государственный гимн Китая и в 7:30 утра поднимали государственный флаг. Они собирались в больших классных комнатах, чтобы разучить «красные песни», такие как «Без Коммунистической партии, нет Нового Китая», а также изучать китайский язык и историю. Им объяснили, что коренные жители Синьцзяна, занимавшиеся овцеводством — отсталый народ, живший в условиях рабства до тех пор, пока его не «освободила» Коммунистическая партия в 1950-х годах.

Перед тем как приступить к трапезе из овощного супа и булочек, заключенным приказывали скандировать: «Спасибо партии! Благодарю Родину! Благодарю председателя Си!»

За соблюдением дисциплины следили строго, а ее нарушение сурово наказывалось. Бекали находился в запертой комнате почти круглосуточно с восемью другими интернированными, которые делили между собой кровати и убогий туалет. В туалетах и даже в пристройках были установлены камеры наблюдения. Ванну можно было принять крайне редко, как. впрочем, и помыть руки и ноги. Интернированным якобы сказали, что эти процедуры приравниваются к исламскому омовению.

Как говорит Бекали и другие бывшие интернированные, худшей частью программы индоктринации были необходимость повторять одно и тоже и самокритика. Хотя ученики не понимали многое из того, чему их учили, а учебный материал в их понимании граничил с бессмыслицей, они были должны были усвоить его, повторяя в ходе занятий, длившихся два часа или дольше.

«Мы будем выступать против экстремизма, мы будем выступать против сепаратизма, мы будем выступать против терроризма», — повторяли они снова и снова. Почти каждый день перед учащимися выступали приглашенные лекторы из местной полиции, судебных органов и других ветвей власти. Они предупреждали об опасности сепаратизма и экстремизма.

В ходе четырехчасовых лекций инструкторы рассуждали об опасностях ислама и тренировали интернированных с помощью серии вопросов, на которые нужно было отвечать правильно или же отправляться стоять часами около стенки.

«Вы подчиняетесь китайскому законодательству или шариату?» — спрашивали инструкторы. «Вы понимаете, почему религия опасна?».

По словам Бекали, один за другим интернированные вставали перед своими одноклассниками и критиковали историю своей религии. Задержанным приходилось критиковать самим и слушать критику со стороны своих сверстников. Тем, кто особенно хорошо мог механически повторить официальные тезисы или же в ярости набрасывался на своих товарищей, присуждались очки. Их могли перевести в более комфортные условия в другие зданиях.

«Меня учил Священному Корану отец, и я учил его, потому что не знал лучшего», — приводит Бекали слова одного из интернированных.

«Я путешествовал за пределы Китая, не зная, что за рубежом я могу попасть под влияние экстремистской идеологии», — говорил другой «ученик». «Теперь я знаю.»

Другие задержанные и инструктор лагеря переподготовки рассказывали похожие истории.

Система переобучения

В середине 2017 года бывший телевизионный журналист местного телеканала по имени Элдост был направлен в лагерь перевоспитания преподавать китайскую историю и культуру потому что он прекрасно говорил на китайском. У него не было выбора.

Система переобучения, по словам Элдоста, классифицировала интернированных по трем уровням безопасности и продолжительности приговоров.

Первая группа, как правило, состояла из неграмотных фермеров, представителей нацменьшинств, которые не совершили никаких других преступлений, кроме как не умели говорить по-китайски. Вторая группа состояла из людей, которых поймали дома с так называемыми сепаратистскими или религиозными материалами. Или же они были найдены у них на смартфонах. Например, с лекциями уйгурского интеллектуала Ильхама Тохти.

Последняя группа состояла из тех, кто изучал религию за границей и вернулся или же считался связанным с иностранными элементами. По словам Элдоста, в последнем случае интернированных часто приговаривали к тюремному заключению сроком от 10 до 15 лет.

Однажды Элдост увидел в окно, как во двор компаунда привезли 20 студентов. Их ожидали охранники, выстроившиеся в два ряда. Как только студенты вышли из полицейского фургона, охрана принялась их избивать. Позже он услышал, что недавно приехавшие интернированные изучали религию на Ближнем Востоке.

Насилие не было регулярным, но каждый проинтервьюированный интернированный рассказал, что видел хотя бы один случай жестокого обращения или побоев.

Элдост сказал, что целью обучения было показать, насколько отсталой была традиционная культура уйгуров и насколько репрессивен фундаменталистский ислам в сравнении с прогрессивной идеологией компартии.

«Интернированным приказывали повторять эти признания снова и снова. Это делалось для того, чтобы на свободе они понимали, как много должны этой стране, что они никогда не смогут вернуть долг партии», — рассказывает Элдост.

Он сбежал из Китая в августе, дав взятку.

Фото: Панорама столицы Уйгурского автономного района Урумчи /wikipedia.org

Кайрат Самаркан из Астаны был отправлен в лагерь для интернированных в Карамагае на севере Синьцзяна, где содержались 5700 человек.

Тех, кто не слушался, опаздывал на занятия или же устраивал драки заставляли по 12 часов стоять в некоем костюме из железа, который ограничивал их движение. Тех, кто все же продолжал нарушать дисциплину, привязывали к «стулу тигра» на 24 часа. По словам Кайрата, иногда в качестве наказания инструкторы окунали провинившегося головой в ванну со льдом и водой.

Спустя три месяца у Самаркана уже не было сил «учиться» дальше. Поэтому он попытался покончить с собой, ударившись головой о стену. Но он просто упал без сознания.

«Когда я очнулся, инструкторы стали мне угрожать, что если я еще раз это сделаю, то они продлят мой срок до 7 лет», — говорит он.

«Все уже зашло так далеко»

Через 20 дней пребывания в лагере Бекали тоже думал о самоубийстве. Несколько дней спустя, из-за его бескомпромиссности и отказа говорить на китайском, Бекали больше не разрешалось выходить во двор. Вместо этого его отправили в комнату, где он проводил 24 часа в сутки с восемью другими интернированными.

Через неделю он впервые отправился в одиночную камеру. Он увидел, что местный судебный чиновник прошел в здание с инспекцией и закричал изо всех сил.

«Убей меня или отправь в тюрьму», — крикнул он. «Я больше не могу быть здесь».

Его снова поместили в одиночную камеру. Это продолжалось 24 часа, и закончилось вечером 24 ноября.

Именно тогда Бекали освободили — так же внезапно, как и задержали восемь месяцев назад.

«Вы были слишком упрямыми, но то, что делал департамент, было несправедливым», — сказал ему полицейский по дороге к дому его сестры в Карамае.

4 декабря Бекали покинул Китай.

О том, чтобы пытаться получить компенсацию от китайского правительства не может быть и речи. Но дома у Бекали лежит пластиковая папка с доказательствами, которые могут оказаться полезными в один прекрасный день: его паспорт с печатями и визами, проездные записи и рукописный документ китайской полиции с красными печатями.

Этот документ — единственное официальное свидетельство тех мучений, что он претерпевал восемь месяцев. В нем говорится, что он был задержан по подозрению в угрозе национальной безопасности; в последнем абзаце говорится, что он освобождается без предъявления обвинений.

Сначала Бекали не хотел, чтобы его рассказ был опубликован, опасаясь, что живущие в Китае его сестра и мать будут задержаны и отправлены на перевоспитание.

Но 10 марта, в Китае, полиция арестовала его сестру Адилу Бекали. Через неделю, 19 марта, они взяли его мать Амину Садик. А 24 апреля его отца, Ибраима.

Бекали говорит, что теперь он не опасается последствий своей публичности. «Все уже зашло так далеко», — сказал он. «Мне нечего терять».

Текст: Samuel Sigal / Алексей Баусин (перевод)

Новости партнеров